Социология – основы науки

Социология

Социология – это вовсе не учение об обществе, как принято считать, а о коллективных представлениях и социальных связях и действиях. Общество – это лишь одна из социологических категорий, которых насчитывается несколько десятков, и явно не самая удачная, учитывая то, как сегодня социологи по всему миру отказываются от понятия «общество», стыдливо пряча его в чулан своей дисциплины подобно тому, как психологи в свое время спрятали идею души.

Социологический метод мышления нацелен на поиск эмпирических и предельно конкретных ответов на предельно философские вопросы.

Главные аспекты

Все мы так или иначе оказываемся частью более широких социальных отношений и связей. Проще всего это проиллюстрировать на ваших записных книжках: там есть телефонные номера, которые вы набираете часто; есть номера, по которым вы стараетесь ограничиваться короткими сообщениями. В мессенджере есть номера, с владельцами которых вы разговариваете больше часа; есть номера, с которых вам звонят с той или иной периодичностью. Все это является архитектурой, конфигурацией ваших социальных контактов. Эта конфигурация позволяет многое объяснить в ваших повседневных практиках поведения и даже предсказать их.

К сожалению, когда мы принимаем эту идею, мы чаще всего начинаем воспринимать действия людей как производные от их социальных отношений. А это совершенно не дает возможности объяснить, как эти социальные связи трансформируются, меняются, исчезают и появляются.

Теория действия как раз исходит из прямо противоположного допущения. Сначала есть осмысленное действие, и уже затем оно создает связь между людьми. Теория действия не случайно отталкивается от этой идеи, потому что в основе ее лежит теория права. Категория смысла в социологии – это в действительности юридическая категория, категория умысла. Когда человек действует с определенным смыслом, замыслом и умыслом, ему можно вменить ответственность, ведь он является субъектом.

Точно так же в социологии социальное действие – это внутреннее или внешнее деяние, бездействие или претерпевание, ориентированное по своему смыслу на другого человека и его действия. И тогда социология становится уже не наукой о социальных связях, а наукой о смыслах, о тех инвариантах смыслового поведения, которые мы вкладываем в свое действие.

Здесь, правда, появляется «проблема Дон Кихота». Когда этот герой крушит мельницу, он действует вполне осмысленным образом, совершает социальное действие. У него есть умысел и замысел. Но для него в этот момент нет мельницы, а есть великан. Его действие оказывается предельно рациональным. Но если завтра Дон Кихот окажется в суде, социолог в этот момент должен будет сказать: «Конечно, смысл в его действиях был, но он действовал в другом мире. Это был мир галлюцинаций, фантазий. Поэтому вы не можете судить человека, который совершает действие в другом регионе действительности. Точно так же, как вы не можете судить человека за то, что он делает, например, в компьютерной игре».

Здесь появляется третья линия социологического мышления, связанная с исследованиями множественных социальных реальностей. Ведь в каждом регионе действительности, будь то регион галлюцинаций, компьютерной игры или повседневной жизни, мы по умолчанию принимаем некоторые правила и действуем в соответствии с ними. Тогда проблема уже не в действии, смысле или социальных связях между действующими субъектами, а именно в тех конвенциях, которые принимаются на веру и определяют границы допустимого и недопустимого.

Третья линия мышления связана с «джеймсовской проблемой», с тем, как люди путешествуют между мирами, каждый раз по умолчанию принимая некоторые новые конвенции, как эти конвенции трансформируются, как возникают новые миры. Самые прорывные теоретические проекты в социологии всегда связаны с попытками на эмпирических данных показать, как пересекаются три эти вещи: связи, действия и те регионы смысла, смысловые области, «конечные провинции смысла», как называет их Альфред Шюц, в которых эти действия совершаются.

На самом деле у социологов очень мало по-настоящему сильных, интегрирующих, обобщающих теоретических проектов. Самый известный из них принадлежит Толкотту Парсонсу, который соединил-таки теорию действия с теорией солидарности. Но проект оказался провальным. Тем не менее, это не значит, что не будет обновляться повестка дня и возникать новых попыток показать, как эти три вещи связаны друг с другом.

Социальные связи

В 1897 году вышла работа Эмиля Дюркгейма, одного из основоположников социологии как отдельной науки, посвященная феномену самоубийства. Люди убивают себя – это эмпирический факт. Сегодня человечество не знает культур, в которых отсутствовал бы феномен самоубийства. Но почему люди это делают? А главное – почему они делают это неравномерно? Мы видим, что есть регионы и культуры, в которых самоубийств больше. Психологи ответят, что эта неравномерность является производной от некоторых психических детерминант человеческой жизни. Точно так же, как в свое время биологи пытались объяснить самоубийства эволюционными факторами.

Но Дюркгейм обнаружил любопытную закономерность: в тех сообществах, где социальных связей меньше, они более разрежены, менее плотные и обязывающие, самоубийства происходят чаще. Классический пример: разница в уровне суицидов в сообществах протестантов и католиков. В католических общинах, говорит Дюркгейм, люди гораздо более сцеплены друг с другом, моральная плотность выше, семьи больше, люди регулярно исповедуются, человек чувствует себя частью единого целого. За счет градуса солидарности стремление индивида покончить с собой каким-то образом блокируется.

Протестантские общины более атомизированы, социальных связей меньше, человек, по сути, остается наедине с Богом, несет перед ним личную ответственность за свои действия, а потому факторов, которые могли бы его удержать от самоубийства, гораздо меньше.

Обратите внимание на любопытный момент: Дюркгейма интересует только плотность общественных связей, он не задается вопросом, какова разница в доктринах протестантизма и католичества. Он описывает, какие типы социальных связей эти доктрины создают. Но если заглянуть на 60 лет вперед со времен Дюркгейма, то мы увидим, как в конце 1950-х Херберт Ганс, представитель чикагской школы социологии, отправился в бостонский пригород для того, чтобы изучить «политическую культуру рабочего класса». Ганс выбрал в качестве объекта исследования пригород Вест-Энд. С политической культурой у него там не очень получилось, зато он оставил нам в наследство детальную картографию того, кто с кем пьет, кто к кому ходит в гости, кто с кем проводит время, кто кому доверяет, кто с кем больше общается, где они встречаются, сколько времени они проводят вместе.

Получилась социальная картография, которой через 20 лет воспользовался замечательный социолог Марк Грановеттер, написав на ее основе статью о силе слабых связей. Он положил данные Ганса на математическую теорию графов и сумел построить по картографическим дневникам своего предшественника что-то типа топологической карты Вест-Энда. Грановеттер показал, кто с кем взаимодействует чаще, кто с кем – реже, у кого с кем сильные связи, у кого с кем – слабые.

Такой любопытный факт: когда в 1960-е годы бостонская мэрия приняла план городского обновления, пригород Вест-Энд должен был исчезнуть с лица земли. И он исчез, потому что его жители не могли скооперироваться между собой, чтобы выступить против планов властей. А вот в соседнем Чарльзтауне, который изучали уже совсем другие этнографы, люди вышли на баррикады, независимо от своего социального статуса, пола, цвета кожи и так далее.

Логичный вопрос: почему в Вест-Энде не получилось, а в Чарльзтауне получилось? Как и у Дюркгейма, ответ будет найден в структуре социальных связей. Правда, речь уже идет не об их плотности, а об их конфигурации. На материале теории графов Грановеттер показал, что в Вест-Энде сообщества были замкнутые. Это означает, что количество ваших друзей, которые одновременно являются друзьями между собой, предельно высоко. В ваших кругах все взаимодействуют со всеми, следовательно, количество ваших связей с другими людьми, которые не входят в ваш круг общения, стремится к нулю.

В Чарльзтауне имела место обратная ситуация, поскольку там лучше работала церковь, там было больше клубов, там лучше функционировало местное самоуправление как социальный институт. Поэтому люди из кардинально разных социальных сред завязывали слабые и не очень доверительные связи, но в тот момент, когда нужно было организовать политический протест, эти связи сработали.

На примере этого исследования мы видим, как картография социальных связей дает о себе знать. Чем больше людей вы знаете, с чем большим числом людей вы поддерживаете контакты, начиная с самых поверхностных (просто здороваетесь) и заканчивая более плотными (можете постучаться к соседу за солью), тем уровень доверия и восприятия своей территории проживания выше. Но только до определенного момента. Когда таких социальных связей становится больше, степень доверия и восприятия района как безопасного места снова падает, он превращается в гетто. Пороговая величина достигнута.

Эта картография социальных связей, их сложности, доверительности, интенсивности является лишь одной из линий конкретных социологических исследований. Но за ней, как ни странно, стоит философская проблема, которая восходит к временам английской революции. В 1651 году Томас Гоббс написал работу, которая заставила социологов копать в этом направлении, что, кстати, они делают до сих пор. Вопрос следующий: как так получилось, что люди до сих пор не поубивали друг друга?

До Гоббса ответ был очевиден: в природе человека есть что-то, что заставляет его каким-то образом терпеть существование других людей. Во всяком случае – не убивать их сразу же. Эта врожденная солидарность вытекает из того, что Аристотель назвал nomos agraphos, то есть неписанным или естественным законом. Этот закон предохраняет человечество от самоуничтожения.

Но времена английской революции обнаруживают совсем другую сторону социального мира. Гоббс понимает, что с естественным законом что-то не то, по-видимому, никакой врожденной солидарности в человеке просто нет. Следовательно, социальная связь между людьми – это достижительная характеристика, что-то очень хрупкое, что не было в стародавние времена встроено в нас как представителей человеческого рода. А потому это требует некоторых действий для своего установления и поддержания.

Собственно, Гоббс тогда показал, что человек по своей природе – это, с одной стороны, существо крайне агрессивное, честолюбивое, тщеславное, постоянно стремящееся к приращению ресурсов любыми средствами. С другой стороны, у человека есть некоторый интерес к высшим сферам, но это, скорее, Гоббс вставил для того, чтобы объяснить естественное происхождение религии. А вот никакого естественного сосуществования у людей не получается. Поэтому они в какой-то момент заключают общественный договор, причем, что важно, все со всеми.

Ведь если действует совсем другая гипотеза о том, что некоторая группа людей друг с другом договорилась, захватила власть и навязала правила игры всем остальным, то, как вы понимаете, никакого солидарного существования и не получится. Но, по Гоббсу, это и невозможно, потому что в такой модели мышления они поубивали бы друг друга раньше, чем успели бы захватить власть и навязать остальным свои правила игры.

Эта «гоббсова проблема» остается в качестве красной нити и сегодня, когда социологи, например, изучают, как люди берут или не берут кредит, начинают ли они в период кризиса экономить или, наоборот, искать дополнительные источники доходов, пойдут ли они в больницу, если у них там нет знакомого врача, или предпочтут заняться самолечением. На все эти вопросы ответы будут также получены через анализ картографии общественных связей, то есть с кем вы взаимодействуете, как часто, сколько времени на это тратите, насколько доверяете людям, с которыми поддерживаете контакты, и так далее.

Социальное действие

Но это только одно направление исследования, которое тянется от Томаса Гоббса. Вопрос, который в этот момент остается за скобками, касается смысла человеческого действия. Дело же не только в том, как эти связи поддерживаются. Должны быть некоторые осмысленные действия, которые позволяют существовать социальному порядку. Если мы вернемся к истории с самоубийствами, то, скажем, в Дании распространение лютеранства привело к отмене смертной казни. Но вовсе не из-за человеколюбия, а из-за того, что в какой-то момент стало много так называемых «самоубийств через убийство».

Зная, что самоубийство – это страшный грех, датчанин выходит на улицу, убивает первого встречного, тут же сдается властям и признается в содеянном. Его исповедуют перед казнью, потом, собственно, казнят, и он достигает своей цели. Формально он никакой не самоубийца. Никакие меры не помогли пресечь этот феномен. Единственным способом оставалась отмена смертной казни за убийство, чтобы не было искушения обойти смертный грех.

Макс Вебер, еще один основоположник социологического учения как самостоятельной науки, на это мог бы сказать, что пока мы не разберемся со смысловой конструкцией человеческого действия, мы не поймем ни социальной связи, ни более широких социальных феноменов. Один из вопросов, который у него появляется в фундаментальном исследовании о капитализме и этике протестантизма, таков: почему именно лютеранство и кальвинизм создают особые формы рационального хозяйствования — капиталистические?

Есть распространенное и крайне ошибочное представление, что протестант спасает свою душу в упорном труде, который находится в одном ряду с молитвой. Но в кальвинизме действует тезис о предопределенности к спасению. Это означает, что вопрос, будет ли человек гореть в геенне огненной или обречен на райское блаженство, решается еще до его рождения. Поэтому он может вкалывать или бездельничать, спасать душу или быть атеистом – это ничего не изменит, решение на его счет уже принято.

Как же в конечном итоге сочетается тотальный детерминизм протестантизма с таким рациональным хозяйствованием? И Вебер обнаруживает, что есть такая доктрина, которая называется certitude salutis. Она состоит в следующем: вы не можете повлиять на божественный замысел в отношении своего посмертного существования, но вы можете его узнать. И если вы много трудитесь и вам сопутствует успех, то вы получаете certitude salutis, то есть подтверждение спасения.

Поэтому вы должны пахать как проклятый, чтобы убедиться, что Господь принял на ваш счет правильное решение. А если вам не сопутствует успех, значит, вы недостаточно вкалывали. Таким образом, рациональный капитализм возникает не из стремления спасти душу, а из стремления узнать, спасена она или нет, из желания проникнуть в божественный замысел.

Веберовская экспликация причин действия получает название «понимающая социология», но более корректно — «теория действия». Сегодня эта теория, конечно, выглядит совершенно иначе. Возьмем недавнее исследование социологов из университета Глазго, где они анализируют то, как в маленьком городке, находящемся неподалеку, люди ищут потерявшегося кота. Поиск потерявшегося кота — это обыденное социальное действие, при котором образуются социальные связи, завязываются и поддерживаются контакты. Сообщество – это не социальные связи сами по себе. Это то, каким образом такого рода единичные, повседневные, но при этом осмысленные действия создают некое социальное целое.

Коллективные представления и современное состояние науки социология

Третья линия, о которой мы скажем буквально несколько слов, — это вопрос о коллективных представлениях, вопрос о том, каким образом люди воспринимают что-то как реальное и нереальное. За исследованиями Дюркгейма стоит большая философская проблема — проблема социального порядка. За исследованиями Вебера стоит философская проблема о том, что такое смысл, как действие становится осмысленным.

И за коллективными представлениями стоит важная философская проблема – вопрос социальной реальности, в частности, при каких обстоятельствах мы воспринимаем нечто в качестве реального и как, исходя из этого, действуем и образуем те или иные социальные связи.

Каждая проблема – это шахматный этюд, в котором повторяются одни и те же комбинации ходов, и каждый раз ищутся новые, более прорывные решения. Всю историю социологической мысли можно представить, как разворачивающуюся шахматную партию, в которой Дюркгейм отвечает Гоббсу, Ганс отвечает Дюркгейму, Грановеттер отвечает Гансу и так далее до бесконечности. Каждый раз социологи пытаются решить, казалось бы, очень знакомую им шахматную задачку: как коррелируют связи и действия, как связаны действия и представления. Причем постоянно появляются все новые и новые эмпирические свидетельства.

Историю, наверное, любой дисциплины можно упорядочить по тому, как она мыслит свой объект и свое отношение к этому объекту. В истории социологии было несколько больших периодов, когда социологи совершенно по-разному понимали, что они изучают. На рубеже 19 и 20 веков социолог чаще всего мыслил себя в качестве естествоиспытателя. Он анализировал свой объект, который ему внеположен, втайне мечтая, что он такой же астроном, как тот, кто, например, изучает экзопланеты. Он надеется порезать скальпелем эти социальные связи, выложить их и объяснить, почему они устроены таким образом.

В середине 20 столетия все меняется, и социологи уже понимают, что они не свободны в своих исследованиях так, как, например, астрономы или биологи. Потому что, к примеру, астроном понимает, что экзопланеты где-то там, а он где-то здесь, и между ними находится гигантская технологическая инновация — телескоп.

А социолог трижды сталкивается с социальным: во-первых, он его изучает. Во-вторых, он сам является его частью, и оно держит его довольно плотно. Поэтому социолог никогда с уверенностью не может сказать, интерпретирует ли он сейчас данные, или его facebook-клиент в данный момент говорит через него, поскольку любой ученый или просто человек является частью определенного социального круга. В-третьих, тот язык, через который социолог изучает используемые категории, те очки, через которые он смотрит на свой объект, тоже имеют социальное происхождение.

Так думали вплоть до 1980-х годов. Сегодня доминирующим мнением о том, чем является социология, будет следующий ответ: это язык. Социология определенным образом кодирует этот мир, который не является социальным сам по себе. Он становится социальным благодаря тому, что социологи выводят его на интерфейс своей дисциплины определенным образом.

Социологи могли бы тысячу других дисциплин закодировать в то, что они изучают. И в этом объекте экономика увидит что-то принципиально иное. Равно как и психология увидит в самоубийстве что-то принципиальное иное, нежели другие. Но благодаря тому, что существуют эти различия, эти системы кодов, в социологии есть социальные связи, коллективные представления, социальные действия, рациональность. Социологи могут выводить определенным образом этот мир на монитор, делая его познаваемым.

Например, сегодня социология всерьез начинает заниматься проблемой дронов, исследуя то, как беспилотники вторгаются в социальный мир, каким образом они создают новый социальный и политический порядок. И ученые обнаруживают в действии машины уже хорошо знакомые им феномены, изученные их предшественниками. Это феномены солидарности, поддержания социального порядка, образования социальных связей, рациональности, действия и коллективных представлений.



Опубликовано 07.06.2017 admin в категории "Социология