Н. А. Холодковский – профессор-энтомолог, поэт-переводчик

Холодковский

Сибиряк родом, Холодковский не был сибиряком ни по физическому складу, ни по духу; он стал истинным интеллигентом и благородным по духу человеком. Это качество, не будучи прирожденным, является наивысшей мерой для суждения о достоинствах людей.

Николай Александрович происходил из семьи медиков. Отец его был врачом, дед по матери также имел это звание. Мать его, урожденная Белицкая, обладала недюжинными способностями и блестяще окончила Институт в Иркутске. Будучи слабого здоровья, она умерла довольно рано, в 35 лет.

Семья переехала в Петербург, когда маленькому Николаше было всего два года. С этим городом он и остался связанным на всю свою жизнь.

Первые годы жизни в столице для большой семьи Холодковских были довольно трудными. О выезде за город на лето нечего было и думать. Первое знакомство с природой мальчик получил в саду Коммерческого училища в Чернышевом переулке, да в своем дворе у мусорной кучи, где он ловил первых в своей жизни насекомых — жуков чернотелок.

Склонность к изучению природы проявлялась у него уже и в это время, так как родители, подмечая стремления своих детей, подарили ему книжку «Собиратель насекомых» с красочными рисунками и набором для коллекционирования насекомых.

Рассматривая аляповатые рисунки, подросток относился к ним скептически, полагая, что они сильно приукрашены по сравнению с натурой. Каково же было его приятное разочарование, когда при первом выезде на дачу в Новую деревню он убедился, что природа куда прекраснее, чем он представлял себе.

Гимназия не смогла удовлетворить склонности мальчика к естествознанию, и за этот период его страсть немного «увяла». Зато в это же время выявился поэтический талант. Начав с семи лет писать стихи — сначала к различным семейным праздникам, к концу гимназического курса он приступил к основному делу своей жизни — переводу Фауста Гете. За два с половиной года Холодковский сделал довольно приличный перевод. Некоторые отрывки он прочел своему учителю немецкого языка, который очень одобрил перевод и самодовольно заметил: вот какие у меня бывают ученики!

Окончив в 17 лет среднюю школу, юноша, идя навстречу пожеланиям матери, поступил в Медико-Хирургическую академию, сначала искренно желая избрать карьеру врача. Но уже на втором курсе он нашел самого себя, увлекшись зоологией, которой стал заниматься под руководством проф. Э. К. Брандта. Нелюбовь Холодковского к практической медицине сказалась на старших курсах Академии вполне определенно, но он продолжал учиться, решив, что не будет врачом.

Первые годы самостоятельной жизни после окончания Академии были довольно суровы: ему сразу пришлось столкнуться с заботами о своем существовании за счет побочных знаний. Молодой человек всецело отдался изучению зоологии, добывая себе средства на жизнь уроками языков и преподаванием естествознания в различных пансионах.

Не сразу он вышел на торную дорогу; бывали и серьезные препятствия, но последние рождали энергию, и он смело шел вперед, прокладывая неустанным трудом путь к заветной цели — к науке.

Шесть лет ушло пока Холодковский получил место доцента по зоологии в Лесном Институте. Но эти годы были потрачены не только на борьбу за существование. Он выдержал экстерном экзамены на физико-математическом факультете, успешно сдал магистерские экзамены и начал готовить диссертацию. В дальнейшем дело пошло лучше: получение степени магистра зоологии и занятие кафедры зоологии в Военно-Медицинской академии, где он возглавил ту лабораторию, в которой начал формироваться, как ученый.

Трудно сказать, какой период жизни Холодковского является апогеем его деятельности. Он обладал неутомимою жаждой к работе — праздный покой был чужд его натуре. Он написал за свою жизнь около 180 научных работ, статей и книг по самым различным отраслям зоологии — анатомии и биологии насекомых, развитию их, по паразитическим червям, анатомии птиц и др. В отношении научной деятельности он не был специалистом, замкнувшимся в среде узких интересов. Обладая огромной эрудицией, он затрагивал различные темы и даже маленькие статьи умел представить в изящном виде. Являясь, прежде всего морфологом, унаследовавшим от своего учителя Э. Брандта ювелирную по своей тонкости методику зоотомического исследования, Николай Александрович интересовался и биологией насекомых. В этой области он сделал свои крупнейшие работы по хермесам.

Читая многие годы различные курсы в Высшей школе: зоологию, сравнительную анатомию, энтомологию, биологию лесных зверей и птиц, Холодковский составил образцовые руководства, получившие заслуженное распространение и быстро расходившиеся вскоре после их появления в свет (по четыре издания учебников зоологии и энтомологии). Помимо своего глубокого содержания и энциклопедичности, книги Холодковского дороги русскому читателю. Не даром толстые литературные журналы охотно помещали на своих страницах научно-популярные очерки ученого, зачастую являвшиеся фрагментами его будущих руководств.

О популяризаторской деятельности ученого следует сказать особо. Есть два сорта популяризации — первый, когда писатель опускается до уровня читателя, старается говорить его языком, второй — когда автор стремится поднять читателя выше и ввести его в иную сферу языка и понятий. Николай Александрович принадлежит ко второй категории. Он писал статьи, рассчитанные на читателя, умеющего и желающего работать, и давал в них серьезное изложение сущности затрагиваемого предмета, излагая все это красивым литературным языком. В результате из-под его пера выходили поистине классические образцы настоящей популяризации научных идей и вопросов. К сожалению, разбросанные по разным журналам, его статьи мало использовались учащейся молодежью и начинающими натуралистами.

На торжественном собрании в Медицинской академии, посвященном памяти Холодковского, Амфитеатров, обрисовывая его, как поэта, сказал следующее: «Если бы Николай Александрович не был поэтом и дал бы нам только свои научные работы, статьи и учебники, то мы, писатели, все же считали бы его своим за один только язык его работ».

Если этот дар Николая Александровича проявлялся так заметно в научной деятельности, то еще пышнее он раскрылся в поэтическом творчестве.

Сочетание отменно редкое — подлинный поэт и первоклассный ученый. Исключительная скромность, а также то, что поэтическое творчество было сокровенной работой его души — своего рода «святая святых» его существа — побуждали крепко хранить перлы оригинальной поэзии. Достаточно сказать, что из многих десятков своих стихотворений Николай Александрович опубликовал только пять стихотворений из «Гербария моей дочери», посвященного Наталье Николаевне Холодковской (в сборнике в пользу голодающих «Посильная помощь»).

В интеллигентных слоях русского общества он был известен, как поэт-переводчик «Фауста» Гете и многих других произведений классиков европейской литературы.

Николай Александрович всегда что-нибудь делал, и «непроизводительных отбросов» времени у него не было. Поездка в трамвае, переход из квартиры в лабораторию, время, проводимое в ванне, бессонные минуты ночью — ничто не пропадало. Благодаря острой памяти он легко запоминал строфы стихов — мысленно перелагал их на русские рифмы, и эту работу он свободно делал на ходу. На переводы он смотрел, как на работу «между делом». Большие научные труды писал урывками. Поставив целью составить учебник, он задавал себе урок писать каждый день не менее двух страниц. Обладая большой выдержкой и планируя весь строй своей жизни в интересах научной деятельности, Николай Александрович строго выполнял свои уроки и обычно заканчивал начатую большую работу гораздо ранее намеченного срока.

Будучи педантичным в работе, он меньше всего походил на человека в футляре, и даже просто на сухого ученого. Он был удивительно живым и остроумным собеседником, в котором сквозила чуткая душа и наблюдательный ум. Он отличался простотой в обращении и располагал к себе людей. Человек со стойкими взглядами, твердым и прямым курсом жизни, чуждый житейской суетности, без компромисса; человек, являвшийся олицетворением действенности, — Холодковский главной целью своей жизни полагал именно науку.

Благодаря двойственности заложенных в нем природою талантов, он ощущал большое тяготение и к литературе, которой не мало отдал своих сил, но все же на первом плане у него стояла научная деятельность.

Ученый испытывал своего рода зуд дела. Если что-нибудь стояло на очереди, то он успокаивался только тогда, когда работа была выполнена, хотя бы по существу своему она и вовсе его не интересовала. Это качество, в связи с чрезвычайной аккуратностью, было ценной чертой характера. Обладая такими свойствами, он являлся деловым человеком в лучшем смысле этого понятия. Отметим мелкий, но характерный факт: ни одно полученное им письмо он не оставлял без ответа, а сколько известных личностей грешило именно противоположным свойством.

Холодковский был на редкость скромен. Но «не может град укрыться верху горы стоя», так и в данном случае — Н. А. помимо преднамеренного желания — являлся крупной фигурой русского общества.

Его беспристрастие и прямота суждений служили причиной частых избраний в различные Комиссии по присуждению премий; многие ученые считали за честь получить его рекомендацию для замещения профессорской кафедры. Был даже случай, когда факультет одного из провинциальных университетов обратился к нему, как к суперарбитру для компетентного разрешения возникшего спорного вопроса. Витая в сфере духовных интересов, Холодковский не был оторван от жизни, он не забывал ее требований даже в своей научной деятельности, хотя и оставался все время чистым теоретиком. Такой склад характера он объяснял, во-первых, получением медицинского образования, которое он очень ценил, во-вторых, службой в таких учебных заведениях, как Медицинская академия и Лесной институт, где требования текущей жизни тесно переплетаются с интересами науки.

Бодро текли в радостной работе и красоте поэтического творчества годы жизни Николая Александровича. Неустанный труд приносил с собой и достаток, позволявший жить со скромным комфортом, столь необходимым для нормального существования ученого. Быстро расходившиеся учебники давали неизменно некоторый доход, поэтому он называл их своей рентой. Но за заработком, только как за заработком, он не гнался.

Один из издателей обратился к ученому с выгодным предложением составить учебник по зоологии для средней школы. Холодковский наотрез отказался, мотивируя отказ тем, что у него нет опыта соответствующего преподавания. На составление учебника он смотрел более серьезно, чем только на сокращение и переделку его университетского курса зоологии и прямо считал себя не компетентным взяться за это дело, несмотря на материальные выгоды. Вот лучший образец того, как ученый должен понимать и высоко ставить специализацию.

Годы шли, вторая половина жизни не убавила ни энергии, ни работоспособности, ни талантов Холодковского. Но приходилось задумываться о будущем, и он часто мечтал о том, что он должен успеть еще сделать. Заветной мечтой его была поездка в тропики: в Индию и на Цейлон. Ему хотелось приобщиться к пышной и могучей природе жарких стран. Эта мечта, к сожалению, осталась мечтой. В остальном мечты ученого были скромны, ему виделась спокойная старость, досуг, который бы он отдал осуществлению большого поэтического замысла — именно «Братьям Гракхам», и научной работе, ибо научная работа всегда была неизбежной функцией его жизни.

Война со всеми ее ужасами глубоко поразила Холодковского, хотя до Петрограда доходили только отдаленные раскаты ее грома. Воображение ученого было подавлено бессмысленным массовым истреблением мирных граждан, городов и селений. Свое переживание он излил в прекрасном стихотворении «Аэроплан», где осудил применение этого изобретения для уничтожения людей.

В это время в душу ученого стал закрадываться пессимизм, постепенно вытеснивший то радостное сознание прелести бытия, которое до сих пор было мотивом его поэзии и являлось преобладающим тоном его душевного состояния.

Когда разразилась революция, ученый не поддался общему увлечению и верный анализу своих чувств и размышлений, сразу же предсказал ту бездну неизбежных страданий и несчастья, которые, волею истории, выпали на долю России в целом и ее граждан. Тягости деградировавшей жизни, несмотря на посильное оберегание близких, ложились на хрупкие плечи Холодковского и истощали не столько его тело, сколько душу. Пессимизм рос неуклонно, и он начал, не скрывая, тяготиться жизнью. Вероятно, причины такого перелома душевного состояния были еще более глубоки, и свою роль сыграл также и незаметно подкрадывавшийся недуг, который внешне еще ни чем не проявлял себя. Николай Александрович искал забытья в работе, тем более что обострившаяся борьба за существование понуждала его к лишним заработкам.

Как и первый период самостоятельной жизни ученый жил лингвистическим и литературным заработком, так и теперь, на склоне жизни, на седьмом десятке, он черпал средства в элементарной жизни главным образом в литературном труде. Он сделался одним из деятельных сотрудников издательства «Всемирная Литература», для которого и перевел за последние три года 20 романов, поэм и других произведений со шведского, итальянского и немецкого языков (Гете, Геббеля, Гауффа, Гофмана, Вильбрандта, Зудермана, Рунеборга и Фогаццаро). По мере сил он продолжал и научную работу, хотя и тяжело переживал изолированность русских ученых от европейской науки. За время революции он написал солидный учебник сравнительной анатомии, биологии лесных зверей и птиц, основ биологии и из серии «Основа Медицинской Зоологии», он создал том, посвященный паразитологии человека и написал часть книги — животные — переносчики заразных болезней человека. Уже из этого перечня видно, какой ценный вклад сделал в русскую науку Холодковский. И годы революции, когда нарушаются нормальные условия культурного существования, у Николая Александровича ознаменовались продолжением его кипучей работы, с той только разницей, что последняя подтачивала его слабые силы. На время ученому пришлось взять третью кафедру — в Каменно-Островском сельскохозяйственном институте, но вскоре он был вынужден сократить преподавательскую деятельность и уйти даже из Лесного института, с которым он был так тесно связан в лучшие годы своей жизни.

Еще осенью 1920 г. ученый, несмотря на возможность отдыха, напрягая остатки сил, начал чтение лекций тысячной аудитории первого курса Медицинской академии, но явно прогрессировавшая болезнь властно заставила его замкнуться в холодной квартире. Дома он все еще боролся с недугом и каждую возможную минуту времени проводил за письменным столом. Таких минут скоро становилось меньше и ему пришлось слечь в постель. Но он искал выхода и из такого немощного состояния, порывался работать и в постели, диктуя Наталии Николаевне переводы и оригинальные стихотворения, которые он слагал и в эти скорбные дни заката своей жизни.

На консилиуме профессоров-сослуживцев было решено перевезти его в клинику проф. Федорова для операции предполагавшейся опухоли спинного мозга. В клинике он был поставлен в наилучшие условия, какие только можно было создать, что и было сделано нежным попечением его близких — супруги Евгении Ивановны и дочери Наталии Николаевны — и теплым вниманием сослуживцев, учеников и посторонних людей. Можно сказать, что было сделано все доступное для человеческих сил, чтобы облегчить его тяжкую участь. Операция оказалась невозможной, физические мучения росли, про душевное состояние нечего было и говорить. В его сознании тесно переплетались такие взаимно исключающие друг друга ощущения, как жажда жизни и неодолимое стремление отойти в вечный покой. И если со стороны тяжело видеть смену этих чувств, то как горько самому несчастному больному было переживать в себе душевную боль и страдания тела.

Минуты надежды сменялись ночами отчаяния, когда, изнемогая от невыносимых страданий, ученый просил и требовал, чтобы его мучения прекратили. Лишившись естественного сна в течении полугода болезни, он получал забвение лишь в наркотиках.

Как ни безнадежно было его положение, как ни немощно было его тело, как ни разрывалась душа, ум оставался все время удивительно ясным. Больной много читал, еще больше жил воспоминаниями, и плодом этих дней его мучений явились чудные стихи, продиктованные им Наталии Николаевне — «Сон» и «Воспоминания о красотах Швейцарии», которую он любил, как за красоту ее природы, так и за характер ее трудолюбивого народа. Это стало лебединой песнью Николая Александровича, которую он сложил за 46 дней до кончины.

Ученый завещал тело свое предать огню, а мозг и сердце — зоологическому кабинету Медицинской академии — своей alma mater, которую он так любил. 2 апреля 1921 г. Холодковского не стало. Воля его могла быть выполнена лишь частично, так как крематорий перестал работать. Тело его было предано земле на Иоанно-Богословском кладбище, отличающимся лучшей почвой.

Горько закончилась жизнь Николая Александровича, он хотел немногого — спокойной старости для спокойной работы, но волею рока на него вместо заслуженных им лавров был возложен терновый венец. Холодковский бережно и свято донес до конца полный сокровищ финал своей жизни — жизни, которую он в период оптимизма так хорошо обрисовал в прекрасном стихотворении «Псалом жизни» (из Лонгфелло).



Опубликовано 03.08.2017 admin в категории "6. Культура России", "История России