Иван Грозный и Сталин. Правители деспотических режимов

Сталин

«Нужно быть жестоким». Эту фразу произнес Сталин 25 февраля 1947 года. Поздним вечером, почти ночью, он вместе с Молотовым и Ждановым наставлял в Кремле всемирно известного режиссера, постановщика фильма «Иван Грозный» Сергея Эйзенштейна и исполнителя главной роли Николая Черкасова.

И эта беседа, и вся история, связанная с запретом второй серии картины, производит впечатление какой-то мрачной фантасмагории. Подумать только: не прошло и полутора лет со дня окончания войны, страна лежит в развалинах, деревня голодает, а ЦК ВКП(б) принимает 4 сентября 1946 г. постановление, осуждающее в числе прочих фильмов и эту кинокартину о царе, правившем в далеком XVI веке. Сталин озабочен тем, чтобы этот царь, отличавшийся свирепым нравом, патологической жестокостью и установивший тоталитарный террористический режим, был показан средствами самого массового искусства в качестве великого, мудрого и прогрессивного государственного деятеля.

Запись беседы со Сталиным, сделанная Эйзенштейном и Черкасовым, свидетельствует не только о поразительной исторической безграмотности «великого корифея всех наук», но и показывает его до предела идеологизированный, сугубо прагматический подход к науке, к искусству, к прошлому.

Сталин начал идеологическую подготовку к политике возведения железного занавеса между страной и остальным миром. Научный и культурный изоляционизм, внешним проявлением которого была печально памятная борьба с низкопоклонством перед Западом, с «растленной» буржуазной культурой, с космополитизмом, за признание мифических приоритетов, отбросил общество на много десятков лет назад и стал одной из основных причин нынешней отсталости.

И все же главная цель Сталина состояла в том, чтобы внедрить в общественное сознание идею универсальности, исторической закономерности, прогрессивности сильной власти, сконцентрированной в руках царя или вождя, опирающегося на народ и проводящего беспощадную репрессивную политику против внутренних врагов, поддержанных врагами внешними. Таким образом, исторический опыт, содержание которого было извращено в угоду политической конъюнктуре, становился идеологическим обоснованием неизбежности, оправданности и необходимости террора как средства политической борьбы. Известные «открытые» политические суды над «шпионами и диверсантами» обретали исторический прецедент в период царствования «великого государя», каравшего своих политических противников, шпионов и предателей жестоко, но справедливо.

Стоит ли удивляться тому, что тенденция возвеличивать царей, князей, полководцев прошлого и вообще сильных личностей проявилась именно на рубеже 1930—1940-х годов и именно тогда на первое место выдвинулась фигура Ивана Грозного?

Не следует недооценивать того обстоятельства, что произведения известных писателей и кинематографистов (А. Толстого, В. Соловьева, С. Эйзенштейна), труды ученых (Р. Виппера, С. Бахрушина, И. Смирнова и др.) подготавливали общественное мнение для окончательного директивного закрепления постановлением ЦК ВКП(б) идеи прогрессивности царствования Ивана IV, высочайшего одобрения его террористического правления. Фраза же из этого постановления о прогрессивном войске опричников, надолго ставшая программной, перекликалась с постулатами, провозглашенными ранее учеными и деятелями культуры.

Такая массированная пропагандистская атака имела далеко идущие последствия. Обыденное историческое мышление даже в отношении столь далеких от наших дней проблем, какими являются те или иные аспекты русской истории второй половины XVI в., оказалось деформированным концепциями сталинского периода глубоко и для целых поколений советских людей, по-видимому, необратимо.

Настаивая на том, что политика Грозного «была исторической необходимостью», поскольку была направлена на утверждение в России объективно необходимого абсолютизма, некоторые противопоставляют царю русских феодалов, которые «пытались сдать Россию и разделить ее между Крымом, Польшей и Швецией». Конечно же, «Иван Грозный был жесток в политике», но только «со своими врагами, которые мешали его реформам, его политике, его делу». Все, сотворенное им, служило лишь целям «усиления могущества России». Кто спорит, в то время «текли реки крови», но «вопрос в том, во имя чего это делалось — личной корысти или по необходимости, во имя, к примеру, государственных интересов». Так что «мораль в политике» всего только «средство агитации и пропаганды, чтобы опорочить Россию, русских». Ведь «великий государь» «жег бояр публично, то есть совершал казнь за политические преступления».

Вот так люди, убежденные в том, что мораль и политика несовместимы, что цель оправдывает средства, ищут опору в историческом прошлом.

Здесь мы обнаруживаем отчетливый отпечаток сталинских клише — и отрицание нравственного начала в политике, и «понимание» того, «почему нужно быть жестоким», и болезненную ксенофобию.

Преодоление сталинизма в сфере идеологии — процесс достаточно сложный и, по-видимому, длительный. Что касается исторической науки, то она сконцентрировала свое основное внимание на советском периоде. Пересмотр же многих проблем досоветской истории, особенно периода феодализма, существенно задерживается. Мало выходит и научно-популярной литературы, отражающей современное состояние исторической науки.

Уже с конца XIX века получила распространение концепция, согласно которой внутри господствующего класса феодалов сложились два антагонистических сословия — боярство и дворянство; если бояре, крупные землевладельцы, стремились вернуть страну к порядкам феодальной раздробленности, то дворяне отстаивали политику централизации страны; на них и опирался Иван Грозный в борьбе с боярством, а методом этой борьбы стал террор, особенно усилившийся в период опричнины.

В 1570—1580-х годах в России разразился тяжелейший экономический кризис. Его следствием стало повальное бегство крестьян от феодалов, запустение земель. Вместо того чтобы искать экономический выход из сложившегося благодаря его же действиям кризисного положения, царь Иван взялся за старое, излюбленное деспотами средство: раз крестьяне бегут, то надо запретить им бегать. Так начиналось введение крепостного права.

Диктатуры Грозного и Сталина соединяет не только жестокость. Можно отметить и на тотальность террора, создающего в стране атмосферу всеобщего страха, и на его лотерейность (репрессии направлены не только на противников тирана, но и на тех, кто, с его точки зрения, мог ими стать), и на социальную демагогию, и на преследование безупречных людей, опасных своей независимостью, и на неприязнь к «шибко умным», и на ложные доносы, которым деспотам очень хочется верить.

Исторический опыт учит, что преемники диктаторов в условиях экономических и политических кризисов, почти неизбежно достававшихся им в наследство, принуждены отказываться от террористических методов правления. Жестокость, о которой говорил Сталин как о необходимой компоненте политического правления Ивана Грозного и на которую он опирался в собственной практике, не только аморальна, но и не эффективна.



Опубликовано 03.07.2017 admin в категории "5. Эпоха СССР (XX в.)", "История России